СЕРИЯ БАЛЛАД

Монах Варнава (Санин)

 «ВЕЧНЫЙ» ТРОН 

(баллада)

вечный трон.jpg 

Иллюстрация Вячеслав Полежаев

 

Давно не веселился так Египет,

Что, по хмельным признаниям своим,

Будь Нил вином, и то бы весь был выпит,

А дно песком — то и закушен им!

 

Народ с восторгом славил фараона.

Рожденье сына, первенца притом, —

Серьезный повод. А наследник трона

Спокойно спал, не ведая о том…

 

Рос мальчик добрым и приятным с виду.

И как-то раз, дивясь, спросил отца:

«Зачем тебе такую пирамиду

Рабы в пустыне строят без конца?»

 

Владыка, почитавшийся за бога,

Взглянул на сына несмышленых лет

И с возвышенья трона молвил строго:

«Как вырастешь, получишь мой ответ!»

 

Наследник вырос сильным, умным, смелым,

И услыхал: «На троне и тебе

Заботиться придется первым делом

О вечной твоей славе и судьбе!

 

Все на земле, увы, не бесконечно:

Богатства, слава, почести и трон…

Зато потом мы будем править вечно!» —

Добавил убежденно фараон.

 

Наследник трона с каждым годом чаще

Военными победами блистал,

И — в мире все, и правда, преходяще —

В конце концов, сам фараоном стал.

 

Слова отца припомнились на троне.

И, думая о будущей судьбе,

Велел он в первом же своем законе

Построить пирамиду и себе!

 

За годом год — неурожай и войны

Опустошили царскую казну.

Все в государстве были недовольны,

Лишь он спокойно отходил ко сну.

 

Что ему были вопль и стон народа —

Их даже и не слышал фараон.

В любое время ночи, дня и года

Он для себя готовил вечный трон!

Пришла пора — родился сын. В надежде,

Что, может, легче будет жить при нем,

Египет веселился, как и прежде.

А тот сопел, не ведая о том.

 

Рос мальчик бойким и неглупым с виду.

И тоже как-то раз, дивясь, спросил:

«Отец, зачем на эту пирамиду

Ты тратишь столько времени и сил?!»

 

Владыка, почитавшийся за бога,

Взглянул на сына несмышленых лет

И тоже с возвышенья молвил строго:

«Настанет время, дам тебе ответ!»

 

И не успел… Вдруг, во мгновенье ока —

Тому виной был заговор жрецов —

Он жизнь закончил и ушел до срока

Печальною дорогою отцов.

 

За веком век — прошли тысячелетья,

И пирамида отжила свое.

Ветра и зной, песок и лихолетья

Развалинами сделали ее!

 

Имеет все предел в земном уделе…

Но — как бы удивился фараон,

Узнав при жизни, что на самом деле —

Совсем не вечен его «вечный» трон!

 

2008 г.

 

Монах Варнава (Санин)

 

НА ЗАКАТЕ

 (баллада)

На закате.jpg 

Иллюстрация Вячеслав Полежаев

 

У очага старик сидел.

За хижиной шумело море.

И думал он, устав от дел:

Какой удел его ждет вскоре?

 

Он — не герой, как Ахиллес

Или Геракл непобедимый, —

Простой матрос, чей интерес:

Чужой корабль и дом родимый!

 

Пока хватало средств и сил —

Во благо, как все полагали, —

Богам он жертвы приносил,

И те, как будто, помогали…

 

О! Сколько им мешков зерна

Ушло добром и по закону…

Он даже амфору вина

Однажды отдал Посейдону!

 

И что теперь? Кого из них

Просить о главном, интересно?

Старик вздохнул от дум таких:

Он знал, что это — бесполезно.

 

Гомер, Перикл и Мильтиад,

И Архимед — венец открытий,

И те ушли навечно в ад,

Где также Крез, Сократ и Фидий…

 

Всех ждет безжалостный аид —

Увы, не дивный сад с дворцами!..

Его унылый, мрачный вид

Давно описан мудрецами.

 

Творил ты зло или добро —

Всех ждут единые мученья.

Власть, золото и серебро, —

Ни для кого нет исключенья!

 

После любой земной судьбы:

Довольства или злых лишений —

Там бродят все, словно рабы,

Ни в чем не зная утешений.

 

Старик привстал при слове «раб»,

Качая головой уныло:

Давно уже забыть пора б

О том, что в молодости было.

 

Туда — нельзя! Того не сметь!

Оковы на ногах… чужбина…

И — чуть ослушаешься — плеть

Безжалостного господина!

 

Семь лет у изверга того

Он был, бежать пытаясь дважды,

Пока, в счастливый день, его

Земляк не выкупил однажды!

 

С тех пор рабов он не имел

И даже мыслить бессердечно

О рабстве больше не умел…

И вот теперь в него — навечно?!

 

За что? За то, что он страдал

И жить всегда старался честно?

Старик махнул рукой и встал:

Он знал, что спорить бесполезно.

 

Из жалкой хижины своей

Он подышать на берег вышел.

Жалея всех: себя, людей,

И даже то, что в рабстве выжил!..

 

За тонкой линией песка

Катились волны на просторе.

Его духовная тоска

Была безбрежнее, чем море,

 

Да что там он — весь белый свет

Терзался в поисках ответа.

Но где он, где такой ответ,

Чтоб мрак рассеялся от света?

 

С деревьев падала листва.

Стоял старик, искавший веры.

Кончался год. До рождества Христа

Еще был век бесплодной эры!..

 

2008 г.

 

Монах Варнава (Санин)

 

БИТВА В ПУСТЫНЕ

 (Марк Аврелий)

(баллада)

 Битва в пустыне.jpg

Иллюстрация Вячеслав Полежаев

 

Походным маршем по пустыне,

Почти как по камням дорог,

Шли римляне. И их твердыне

Никто противиться не мог.

 

Шли зло — без шуток и веселий.

Тела жгла бронза крепких лат.

И император Марк Аврелий

Улыбкой подбодрял солдат.

 

Как истинный философ-стоик,

Он жил для внутренней борьбы

И был невозмутимо стоек

К любым превратностям судьбы.

 

Вот и сейчас, в песке и пыли,

Он даже глазом не моргнул,

Когда ему вдруг доложили,

Что проводник их обманул:

 

Привел вместо реки к барханам

И убежал, невесть куда,

Как раз когда, согласно планам,

У них закончилась вода!

 

«Остаться без воды в пустыне,

Не ведая, куда идти,

Причем на самой середине

Столь многодневного пути…»

 

Чем больше перед луком целей,

Есть шанс попасть хотя б в одну.

Но тут не ведал Марк Аврелий,

Как быть, и чувствовал вину.

 

«Как мог довериться так слепо

Проводнику-шпиону я?

Теперь бездарно и нелепо

Погибнет армия моя…»

 

Сильнее лат жгла сердце совесть,

И он тогда, в конце концов,

Не за себя так беспокоясь,

А за других, позвал жрецов.

 

Они пришли, узнав причину,

И от Верховного жреца

(Им император был по чину)

Услышали, как от отца:

 

«Настало время вашей битвы:

Вся армия глядит на вас

В надежде, что дойдут молитвы

До небожителей сейчас!

 

Я не велю — прошу сердечно:

Молите их, сил не щадя,

Ну, и Юпитера, конечно,

О ниспослании дождя!»

 

Жрецы все враз, без промедленья

У лагерного алтаря

Послушно начали моленья,

Хотя и понимали: зря!

 

Всегда уверенные, ныне

Они тряслись: «Спасенья нет!

Какой тут дождь, когда в пустыне

Бывает он лишь раз в сто лет?!»

 

Меч среди глиняных изделий —

Он или есть, иль нет его.

И сразу понял Марк Аврелий:

Жрецы не смогут ничего!

 

С трудом сдержав себя от стона,

Он, словно статуя, застыл…

И тут — начальник легиона,

Надежного, как крепкий тыл,

 

Подъехал, доложил по форме:

«Все без потерь, побегов, ран.

Вода, конечно, не по норме…

Но есть — молитва христиан!»

 

«Чья?!» — и хотя философ-стоик,

Что б ни было: везде, всегда

Бывал невозмутимо стоек,

Вскричал, как, может, никогда.

 

«Она, — продолжил без смущенья

Седой, прославленный легат, —

Не раз в тяжелые сраженья

Уже спасла моих солдат.

 

Уверен я, что ни барханам,

Ни жажде нас не одолеть,

Если сейчас же христианам

Ты помолиться дашь посметь…»

 

«Как я могу? Ведь эти люди

Не признавались никогда,

Но так как речь идет о чуде

И армии нужна вода…»

 

Да, это был вопрос вопросов —

Но выхода иного нет…

И цезарь, воин и философ,

Дал положительный ответ.

 

Легат ушел, и удивленно

Смотрел с бархана с войском он,

Как стал коленопреклоненно

Молиться целый легион!

 

А дальше — больше: из-за кручи

Внезапно темной пеленой

На небе появились тучи,

И хлынул ливень проливной!

 

Он шел недолго, но так сильно,

Что дал управиться с бедой,

И армия смогла обильно

Надолго запастись водой!

 

И снова маршем по пустыне,

Почти как по камням дорог,

Шли римляне, и их твердыне

Никто противиться не мог.

 

Хватало шуток и веселий,

Хотя тела жгла бронза лат.

И император Марк Аврелий

Улыбкой одобрял солдат.

 

Потом поход сменился битвой,

Но еще долго помнил он,

Как его армию молитвой

Спас христианский легион.

 

Казалось бы, за то спасенье

Ему судьбой было дано

Признать Христово Воскресенье

И тех, кто верил в это, но…

 

Как истинный философ-стоик,

Он, по ученью своему,

Вновь был невозмутимо стоек

И равнодушен ко всему!..

 

2008 г.

 

 

Монах Варнава (Санин)

 

КНЯЗЬ-ЧЕРНЕЦ

 (баллада)

Князь-чернец.jpg 

Иллюстрация Вячеслав Полежаев

 

Ехал князь по чисту полю,

Низко голову клоня,

Ехал днем и ночью, долю

Свою тяжкую кляня.

 

Тяжелы беды объятья:

Весь родной удел его

Не враги — родные братья

Отобрали у него!

 

Выла рядом волком вьюга,

Обжигал лицо мороз.

Поседела вся округа

От снегов и от берез…

 

«Господи, прости, помилуй!» —

Слезно князь молился — ведь

Ехал он к врагам за силой,

Чтобы силу одолеть.

Значит, будет кровь реками,

Звон мечей, свист стрел и стон

Уводимых степняками

Русских жителей в полон.

 

Понесутся вслед проклятья,

Их не отразить мечом.

Да, во всем повинны братья,

Но а люди тут при чем?

 

Оторвут жену от мужа,

А от матери детей…

И от этих мыслей стужа

Становилась все сильней.

 

И когда уже казался

Вместо отчих мест — пустырь…

Впереди вдруг показался

Храм и строгий монастырь.

 

Сам игумен князя встретил.

И неважно: мил — не мил,

Как родной отец приветил,

Обогрел и накормил.

 

А потом до поздней ночи

В келье, у святых икон,

Часто утирая очи,

Молча слушал князя он.

 

«Ну и что же мне осталось?» —

Тот закончил свой рассказ.

И услышал: «А ты малость

Погости еще у нас!»

 

Князь, подумав, согласился

И остался на денек.

Там и месяц прокатился,

А за ним и год протек…

 

Из не ведавшего страха

Воеводы и бойца

Превратился князь в монаха:

Иерея-чернеца!

 

Жил, сложив земное бремя,

Он, стремясь лишь к небесам,

А потом — настало время —

Стал игуменом и сам.

 

Были сладостны объятья

Служб, труда, поста, молитв.

Только вдруг однажды… братья

Появились после битв.

 

Прискакали, объявились,

Все избитые, в крови.

Подошли и поклонились,

Не узнав: «Благослови!»

 

Он, благословив их, встретил

И неважно: мил — не мил,

Как родной отец приветил,

Подлечил и накормил.

 

А потом до поздней ночи

В келье, у святых икон,

Часто утирая очи,

Долго слушал братьев он…

 

Так его и не узнали

Те в игумене они.

Отдохнули, ускакали:

«Служба, отче, извини!..»

 

В поле братьев провожая,

Долго князь смотрел им в след,

Сам с собою рассуждая,

Прав ли был он или нет?…

 

И ответил, честь по чести,

Что и он — и видит Бог —

Удержав себя от мести,

Послужил Руси, чем мог…

 

2008 г.

 

 

 Монах Варнава (Санин)

 

ЗЕМНОЙ ПРЕДЕЛ

(Александр Македонский)

 (баллада)

Земной предел.jpg 

Иллюстрация Вячеслав Полежаев

 

Царь Александр стоял на гребне славы,

На все земное глядя свысока.

Пиры, театр и прочие забавы

Вокруг лились, как щедрая река.

 

Напрасно верный Птолемей с Селевком

Туда манили каждый день его.

Ему приятней было быть под древком

Удачливого стяга своего.

 

Среди роскошных вавилонских зданий,

Он ясно понимал, что в этот миг

Предела человеческих желаний

И даже еще большего достиг.

 

Да, были трудные сраженья и походы,

Но все они закончились одним:

Эллада и Восточные народы

По-рабски преклонились перед ним!

 

Пройдя победно по чужим дорогам,

Он стал, в конце концов, царем царей,

И — сверх того — в Египте признан богом!

Что большего желать судьбе своей?..

 

Взирая на людей, как с пьедестала,

Царь мучился от чувства одного:

Чего-то ему явно не хватало…

И он никак не мог понять — чего?..

 

Пойти с войсками до конца Востока?

Или разрушить этот Вавилон —

Он превратится в пыль в мгновенье ока…

Но будет ли насыщен этим — он?

 

Да и в войсках уже скучнеют лица:

Давно пора, мол, нам домой идти!

Так что он должен здесь остановиться,

И до конца Востока нет пути…

 

В итоге Александру стало ясно:

Он — властелин людей и даже бог,

Которому, казалось, все подвластно,

На самом деле — ничего не мог…

 

Он царь и бог — лишь только для порядка,

А так ничем не лучше всех людей.

И это подтверждала лихорадка,

Что с каждым часом становилась злей…

 

Царь, покачнувшись, под победным древком

Устало лег, как раб после труда,

И закричали Птолемей с Селевком,

Беду почуяв: «Лекаря сюда!»

 

Врач, бедного больного донимая,

Все новые лекарства находил,

И ничего уже не понимая,

Беспомощно руками разводил.

 

«Я сделал даже больше, чем умею,

Забыл про сон, давно не пью, не ем… —

Шептал он огорченно Птолемею. —

Но царь за жизнь не борется совсем!»

 

А царь смотрел, как на него глядели

С тоской друзья, и быстро угасал.

«Зачем и жить, когда нет больше цели?» —

То ли подумал он, то ли сказал…

 

Пиры, театр и прочие забавы

Забыты были разом. Шли войска

Перед угасшим на вершине славы

Царем, как полноводная река.

 

Шли, смерть не раз видавшие мужчины,

И ни один из них понять не мог:

И почему без видимой причины

Ушел так рано царь царей и бог?..

 

2008 г.

 

 

 

 

Монах Варнава (Санин)

 

ПЕСНЬ АЭДА

(Гомер)

(баллада)

Песнь Аэда.jpg 

Иллюстрация Вячеслав Полежаев

 

                                                      Семь спорят городов

                                                      о дедушке Гомере:

                                                      В них милостыню он

                                                      просил у каждой двери!

                                                                                   Древняя эпиграмма

Гомер смотрел перед собою…

(Слепым он не был никогда:

С его трудами и судьбою

Ошиблись позже, как всегда!)

 

Смотрел Гомер, поэт бродячий,

Как называли их — аэд,

На пир, где царь, гордясь удачей,

Хвалился множеством побед.

 

Царь, развалившийся на троне,

Едва взглянувши на него,

Велел: «Спой нам об Илионе,

Не пропуская ничего!»

 

Забыв еду, удобней гости

Скорей на ложах возлегли,

Рабы обглоданные кости

В тазах неслышно унесли…

 

Гомер взял старую кифару,

Запел, владыке поклонясь.

И, подчиняясь его дару,

Все молча слушали, дивясь.

 

Перед дворцом плескалось море.

По небу плыли облака.

Все, как обычно, только вскоре

Вдруг стали отступать века!

 

Стихи, как волны, выносили,

Так, что кружилась голова:

Доспехи, что давно носили,

Полузабытые слова…

 

И, хоть виднелся чуть заметно

Один рыбацкий челн вдали,

Казалось всем: плывут несметно

Воинственные корабли.

 

Глядит, глазам не веря, Троя

На прибывших со всех концов

Не на веселье, а для боя

Суда с отрядами бойцов.

 

Весь город словно встал на страже.

Но что там Илион, когда

Уже и на Олимпе даже

Пошла открытая вражда!

 

Аэд ударил вдруг по струнам,

И во дворец ворвался бой:

Там — Ахиллес с Патроклом юным,

Тут — Гектор, с горестной судьбой…

 

Песнь в небо птицею взмывала

И камнем падала с небес…

Пал Гектор у родного вала,

И у чужого — Ахиллес.

 

Погибли храбрые герои.

Встал у ворот Троянский конь.

И началась погибель Трои:

Грабеж, резня, мольбы, огонь…

 

Гомер умолк, роняя руки,

Отдав все силы, как всегда.

Затихли и кифары звуки,

Вернулись прежние года…

 

Царю царица осторожно

Шепнула: «Хоть не мне судить,

Но, кажется, аэда можно

За это — щедро наградить!»

 

Дослушав песнь об Илионе,

Царь, словно возвращаясь в зал,

Сел повелителем на троне

И с удивлением сказал:

 

«А разве мы не наградили?

Вполне достаточно того,

Что мы кормили и поили

И даже слушали его!»

 

«Ты прав! Он награжден безмерно! —

Хваля надменного царя,

Вскричали гости лицемерно. —

Но, откровенно говоря:

 

Царь! Сколько можно про былое?

Пускай придумает аэд

Что-нибудь новое, другое —

Про славу нынешних побед!

 

Пусть эта песнь его прославит

Сегодняшние времена,

И, словно в мраморе, оставит

Твое и наши имена!»

 

«Для этого сначала нужно

Вам стать героями, как встарь!» —

Сказал аэд, на что все дружно

Воскликнули: «Ты слышал, царь?!»

 

…И шел по берегу с кифарой,

Судьбу за это не коря,

Гомер с поэмой своей старой

До царства нового царя.

 

Куда-то ветер мчал, качая

Тростник, как будто раб в бегах…

А он, того не замечая,

Шагал и думал о богах.

 

Что им — жестоким, бессердечным,

До их воспевшего певца?

У них потоком бесконечным

Пиры и распри без конца!

 

На море неспокойно стало —

За валом покатился вал.

И шел он, думая устало:

А может, зря их воспевал?..

2008 г.

 

Монах Варнава (Санин)

 

МЕТОД СОКРАТА

(баллада)

 

Сократ учил ученика.

И был таким урок,

Что, проклиная старика,

Тот весь от пота взмок.

 

И не июльская пора

Была тому виной:

В Афинах каждый день жара

Или, точнее, зной!

 

Все дело заключалось в том,

Что так хотел мудрец,

Чтоб ученик своим умом

Стал думать, наконец.

 

Сократ был, как обычно, строг:

Вопросы — без конца.

Рог изобилия не мог

Догнать бы мудреца!

 

«Зачем? К чему? А дальше что?

Точней! И что тогда?..»

Так — хоть не все любили то, —

Он поступал всегда.

 

Сократа метод был таков,

Что не умом чужим

Он жить учил учеников,

А все решать — самим.

 

Чужую мысль, чужой ответ

Он, как стрелой сбивал,

И даже маленький совет

При этом не давал.

 

Вот и теперь со всех сторон

Была его рука,

И этим, словно в угол, он

Загнал ученика.

 

Наедине с самим собой,

Задумавшись, тот встал

И, наконец, едва живой

Ответ пролепетал.

 

Улыбкой, судя по усам,

Закончился урок.

Ведь если честно, то и сам

Сократ давно промок!

 

Но это было пустяком,

Ничтожным, перед тем,

Когда Сократ учеником

Был сам себе затем!

 

Вопрос о смысле бытия

Пытался он давно

Решить, чтоб на земле не зря

Все люди жили, но…

 

За годом год — десятки лет

Без устали искал

Учитель на него ответ,

А тот все ускользал…

 

Чтоб человечеству помочь,

Да раз и навсегда,

Он думал день… он думал ночь…

Декаду… год… года…

 

На метод нажимая свой —

Пытлив, упрям и смел —

Мудрец, качая головой,

Все более мрачнел…

 

Стал лоб — сократовским от дум.

Он отдых позабыл.

Но самый лучший в мире ум —

Увы, бессилен был!

 

И чашу с ядом взяв из рук

Афинского суда,

Он думал, уходя без мук,

Об этом и тогда.

 

Достойным был ответ его —

Обдумал все мудрец.

И — «Я не знаю ничего!» —

Признался наконец…

 

Был над Афинами рассвет

В то утро, как закат.

Ушел, не получив ответ

На свой вопрос, Сократ.

 

И долго-долго, как во тьме,

Оплакав мудреца,

Блуждали люди по земле,

Не видя тьме — конца!..

 

2008 г.

 

Монах Варнава (Санин)

 

НОЖ И МЕЧ (Архимед)

(Баллада)

 

Архимед был занят, как всегда —

Погружен в чертежную работу…

Вдруг архонты в дом: «Наш друг, беда!

Римский флот готовится к походу!»

 

А ученый — краном лишь живет,

Что поднять любые сможет грузы:

«Ну и что? Пускай себе плывет!» —

«Но ведь он пойдет на Сиракузы!

 

Это значит: рабство, кровь, грабеж…

Долго нам не выдержать осады!»

Архимед отставил свой чертеж

С видом сожаленья и досады.

 

Два архонта: первый был седым,

Знавший все подходы к Архимеду;

А второй — горячим, молодым,

То и дело портившим беседу.

 

«Без тебя, наш друг, — сказал седой, —

Сиракузы пропадут, как Троя!»

«Нужно, — быстро вставил молодой, —

Новое оружие для боя!»

 

Архимед поморщился: «Но я

Занимаюсь только мирным делом,

Чтоб дорога не была моя

Черною на этом свете белом!

 

Вот закон открыть я рад всегда,

Что-нибудь придумать и исправить…

А еще от тяжкого труда

Я мечтаю всех людей избавить!»

 

«Для чего?» — не понял молодой,

Пребывавший в крайнем нетерпенье.

И, как ни держал себя седой,

Даже он воскликнул в изумленье:

 

«А куда рабов тогда девать,

Если всюду технику поставить?» —

«Очень просто: всем свободу дать

И домой — счастливыми отправить!»

 

Архимед заулыбался так,

Словно сам отпущен был на волю.

Молодой архонт шепнул: «Чудак!»,

А седой: «Да пусть мечтает вволю!

 

Только пусть он сделает нам то,

Что проклятых римлян уничтожит.

Этого, кроме него, никто

(Зевс — свидетель!) на земле не сможет!

 

Мне плевать, кто прав, а кто не прав,

Главное нам одержать победу!..»

И седой архонт, себя прервав,

Громко обратился к Архимеду:

 

«Друг наш, вся надежда на тебя!

Если враг ворвется в Сиракузы,

Сам тогда невольником, скорбя,

На спине носить ты будешь грузы!

 

Я прошу тебя: не есть, не спать,

И, на время позабыв законы,

Сделать что-то, чтоб не наступать,

А, как бы сказать… для обороны!»

 

«Коли так, чтобы спасти от бед

Земляков и прочие народы,

Я — согласен!» — молвил Архимед,

Бывший очень добрым от природы.

 

Уклоняясь от ненужных встреч

И живя, как лодка у причала,

Он уверен был, что даже меч

Был изобретен ножом сначала!

 

Архимед задумался на миг,

И умом, как птица ввысь взлетая,

Стал твердить с высот, что он достиг,

Прямо на ходу изобретая:

 

«Можно сжечь их корабли дотла,

Прямо в море — есть одна идея!

Но нужны большие зеркала!» —

«Изготовим, бронзы не жалея!» —

 

«Если же, оправившись от ран,

Им удастся к берегу пробиться,

Думаю, что тут подъемный кран,

Нам, архонты, может пригодиться!»

 

«Ну при чем тут кран и зеркала?!

Римляне — храбры, наглы, умелы! —

Крикнул молодой. — Как факела,

Против них придумать нужно стрелы!»

 

«Подожди! — сказал ему седой. —

Мы с тобой дрова пилою рубим.

Архимед — ученый с головой.

Как он скажет, так мы и поступим!»

 

Завертелся дел водоворот…

И когда надменно и сурово

Показался в море римский флот,

К обороне все было готово.

 

Корабли ломали, били, жгли…

Но враги в тот раз сильнее были:

К Сиракузам все же подошли

И тараном брешь в стене пробили.

 

Полилась по Сиракузам кровь…

Потянулись пленных вереницы…

Римский полководец, хмуря бровь,

Изучил отчетные страницы,

 

Оглядел чужой, роскошный зал

И за омраченную победу

Двум легионерам приказал

Отомстить, не медля — Архимеду!

 

Эти воины уже не раз

Рвением по службе отличались

И теперь, чтоб выполнить приказ,

Грохоча калигами, помчались…

 

Гладиус — когда-то мирный нож —

Взмыл и был обрушен с нетерпеньем

На ученого и на чертеж,

С новым — для людей — изобретеньем…

 

И ушел великий Архимед,

Может, днем, а может, на рассвете, —

Только лишь остался белый след

На, увы, тогдашнем черном свете…

 

2008г.

 

Монах Варнава (Санин)

 

ПОДВИГ МАТЕРИ

(Баллада)

 

О женщинах времен седой Эллады

(Как, впрочем, всех народов и племен)

Теперь бы мы узнать и больше рады,

Да не дошло от многих и имен…

 

Вот так, уже никто не скажет ныне,

Как звали ту, которая в слезах

Бежала к лекарю сказать о сыне,

Что умирает прямо на глазах.

 

Сердитый врач, моргающий спросонок,

Больного слушал, мял и, наконец,

Признался: «Зря спешили — твой ребенок,

Прости меня за правду, не жилец!»

 

«Как не жилец?! Да в нем все наше счастье!

И он у нас единственный, к тому ж…»

Врач только взглядом высказал участье

И взял монеты, что ему дал муж.

 

Мужчины вышли. Женщина осталась.

И напролет без устали, всю ночь

Она, забыв про сон и про усталость,

Пыталась сыну, как могла, помочь.

 

Сбивала жар, все тельце обтирая,

Давала взвар. И если бы смогла,

Не сомневаясь и не выбирая,

И сердце б на лекарство отдала!

 

В такой борьбе против недуга злого

Минуло восемь бесконечных дней.

Мать исхудала, и лица былого,

Как говорится, не было на ней…

 

Не ведая ни голода, ни жажды,

Она так рисковала и собой,

Что муж даже обмолвился однажды,

Мол, если что, мы молоды с тобой!..

 

Сказал и, сникнув под суровым взглядом,

Забросил все работы в мастерской

И сел с женой у колыбели рядом,

Над малышом, снедаемый тоской…

 

А тот горел, хрипел и задыхался:

Все тоньше становилась жизни нить.

Теперь уже отец, как мог, старался

Помочь ее хоть как-то сохранить…

 

Но сил его хватило лишь на сутки.

И вновь у колыбели мать одна

Боролась без конца за жизнь малютки,

Свою черпая, как родник, до дна!

 

Еще два дня и ночи миновали,

Как вдруг — о, радость! — кризис миновал,

И муж — жена уже смогла б едва ли —

Опять средь ночи лекаря позвал.

 

Сердитый врач, придя из уваженья,

Больного слушал, мял и, наконец,

Промолвил, не скрывая изумленья:

«Не понимаю как, но он — жилец!»

 

Малыш вдруг от щекотки засмеялся,

И старый врач, качая головой,

Уже без всяких лишних слов признался:

«Что мне сказать? Здоров ребенок твой!»

 

Не веря, мать на лекаря взглянула.

Но тот смущенно говорил всерьез,

Что его ночь, как видно, обманула,

Не замечая материнских слез:

 

«Да-да, осталось подлечить лишь малость!

Как имя хоть спасенного от бед?»

И только тут, почувствовав усталость,

Сказала мать чуть слышно: «Архимед!..»

 

2008 г.

 

 

Монах Варнава (Санин)

 

РОКОВОЙ ПРОСЧЕТ (Марк Антоний и Клеопатра)

(Баллада)

 

Взглянул на Клеопатру Марк Антоний

И, возлежа на ложе перед ней,

В тумане из восточных благовоний

И ореоле от цветных огней,

 

Среди скульптур богов и Птолемеев,

Веками украшавших этот зал,

Размерами с амфитеатр ромеев,

Отпил глоток вина и вдруг сказал:

 

«Все! Надоело пить, есть, веселиться —

Уж стал ржаветь мой золотой венец!

Пришла пора, я думаю, царица,

За дело приниматься, наконец!»

 

Скрывая под улыбкою тревогу,

Спросила Клеопатра: «Для чего

Ты снова собираешься в дорогу,

Когда и здесь достаточно всего?»

 

«Мне тесен этот зал!» — «Построим шире!» —

«Да возведи его хоть сам Титан,

Он будет мал! Хочу господства в мире,

И у меня для этого есть план!»

Отставив кубок (значит, все серьезно —

Со вздохом Клеопатра поняла),

Антоний непоколебимо грозно

Ударил по мозаике стола:

 

«Ну сколько можно жить хмельным угаром,

У римской ойкумены на краю,

И содержать еще годами даром

Бесчисленную армию свою?»

 

Про Рим услышав, вздрогнула царица,

Ведь там — отлично помнила она, —

В почете продолжала находиться

Антониева бывшая жена!

 

Она с ней обошлась без церемоний:

Отбила мужа, родила детей.

И вот теперь — о, боги! — Марк Антоний,

Приехав в Рим, увидится и с ней,

 

По слухам, добродетельной, красивой,

Которую без памяти любил…

Но, к счастью, этот римлянин спесивый,

Как оказалось, занят был другим.

 

Он сел и прямо, с грубостью солдата,

Ей приказал: «Ответь мне на вопрос:

Ты о Мессии слышала когда-то?

Его зовут по-гречески — Христос!»

 

«Конечно! — Клеопатра просвещенной

Была во всем, не хуже мудрецов. —

Читала в книге я о Нем ученой

И слышала про это от жрецов!»

 

«Тех, что мои сандалии лизали,

Когда пришли к вам римские бойцы?

А что придет с Востока Он, сказали

Тебе бритоголовые льстецы?»

 

Изображая из себя ветию,

В уверенности, что непобедим,

Сказал Антоний: «Этого Мессию

Мы сами тем, кто ждет Его, дадим!

 

При помощи надежных легионов

Я всем царям велю убраться вон,

И вместо нескольких десятков тронов

Один-единственный поставлю трон!»

 

«Тогда, и впрямь, век золотой настанет…

Ты хорошо придумал: трон — один!

Но не пойму — а кто Мессией станет?»

«Как это кто? Да наш с тобою сын!»

 

«Но он, — царица ахнула, — ребенок!»

На что Антоний тут же возразил:

«Ребенок — кто не вылез из пеленок.

А тут надеть корону хватит сил!

 

Мой план, царица, мне внушен богами!

И — не желаю слышать ничего —

Я Марк Антоний, этими руками,

Мессией — силой сделаю его!»

 

Антоний без вина разгорячился:

«Восток без боя сдастся мне, когда

Узнает, что Мессия появился

На долгие счастливые года!

 

Пока войдет он в возраст, мы с тобою

Поцарствуем как следует теперь,

Да и потом обижены судьбою

И властью не останемся, поверь!»

 

Молчала Клеопатра, размышляя.

И римлянин, — характер уж таков! —

Не прибавляя и не умаляя,

Задал вопрос ей без обиняков:

 

«Ты хочешь стать царицею востока,

А после — и царицею цариц,

Чтоб пред тобой, как перед волей рока,

Все люди на земле упали ниц?»

 

Стараясь не такой, как есть, казаться,

Царица улыбнулась, как всегда,

И, как ей ни хотелось отказаться,

Подумала и прошептала: «Да…»

 

«Да. Да! Да!! Да!!!» — не в силах притворяться,

Добавила она, крича, в ответ.

И, чтобы больше ей не повторяться,

Сказала: «План отличный. Спора нет!»

 

«Тогда, — решил Антоний, — без оглядок

Всю армию свою в кратчайший срок

Я поднимаю, привожу в порядок

И вскоре выступаю на Восток!

 

А после разберусь с Октавианом!

Весь мир должна держать рука — одна!»

Он поделился с Клеопатрой планом

И залпом кубок осушил до дна.

 

За словом — дело: на Восток решимо

Пошел за легионом легион.

А после (это был позор для Рима!)

Пришли назад без славы и… знамен!

 

И вновь перед царицей Марк Антоний

Лежал на ложе, после тяжких дней,

В тумане из восточных благовоний

И ореоле от цветных огней.

 

Среди скульптур богов и Птолемеев,

Веками украшавших этот зал,

Размерами с амфитеатр ромеев,

Он, осушив кувшин вина, сказал:

 

«Я за словами прятаться не буду:

Не удалось мне покорить Восток.

Меня словно преследовал повсюду

Неумолимый, беспощадный рок!

 

Напрасно мной подкупленные люди,

Разъехавшись по многим городам,

Кричали громко о великом чуде —

Их даже не хотели слушать там!»

 

Смотрела на Антония царица

И, видя то, что это не обман,

Не уставала без конца дивиться:

«И почему? Такой хороший план…»

 

Уже не походивший на ветию,

Сказал Антоний: «Честно говоря,

Все дело в том, что ждут они — Мессию,

А не земного, смертного царя…»

 

Потом уже без грусти и печали

Подслащенная яствами с вином,

У них шла речь, и только лишь молчали

Они, как сговорившись, об одном:

 

Что, в результате, от провала плана

Антоний стал слабей в тот час, когда,

Как говорили все, Октавиана

Все ярче поднималась ввысь звезда;

 

Что армию разбитую — о, боги! —

Готовить нужно к будущей войне:

А это значит — новые налоги,

И новые волнения в стране…

 

И так они, ведя беседу мило,

Старались не касаться этих тем.

А дальше… дальше с ними было

То, что и так давно известно всем…

 

2008г.

 

Монах Варнава (Санин)

 

ВЫБОР (святой царь Константин)

(Баллада)

 

Царь умирал. Еще на той неделе

Придворный врач был вынужден сказать,

Что небольшой недуг на самом деле —

Смертельный, но хотя еще как знать…

 

Ох, эти утешенья эскулапов!

Всем крикнув: «Вон!», остался царь один —

Преодолевший множество этапов

В борьбе за власть, над миром господин…

 

Он был уже далек от этой власти

И искренен в тот час, как никогда.

Сильнее боли рвал его на части

Немой вопрос: «Умру — и что тогда?..»

 

Царь первым вспомнил Сола — бога Солнца.

Дела свои военные верша,

Ему молился он, но… не до донца

Поверила ему его душа.

 

Об остальных и думать не желалось:

Юпитер и иные божества

Уже давным-давно — так с ними сталось —

Опали, как пожухлая листва…

 

Изида, Митра, Зевс не грели тоже.

Их лучше просто взять да позабыть!

И царь метался: что мне делать… что же…

И как же, как же, как мне теперь быть?!

 

К какому богу уходить с молитвой

Так, чтобы вечность не жалеть потом?

И тут он вспомнил то, как перед битвой

Благословлен однажды был Крестом…

 

Да-да, он точно помнил: для победы

Был у него лишь шанс на миллион.

И все равно врагу достались беды,

А в Рим тогда вошел с триумфом он.

 

Царь вспомнил детство, мать… она украдкой

Рассказывала сыну о Христе.

И по его щеке слезою сладкой

Воспоминанья вдруг скатились те…

 

Видать, все это не промчалось мимо.

И, став владыкой мира неспроста,

Он первым из царей державных Рима

Позволил исповедовать Христа!

 

Повсюду стали возводиться храмы,

Теперь христианин открыто жил.

И только сам — цари подчас упрямы! —

Он принимать крещенье не спешил.

 

Царь прошептал: «Пора! Настало время…»

И тут же незадолго до конца,

Пришла пора сменить земное бремя

На радости небесного венца.

 

Епископ, убеленный сединою,

Сказал ему, дышавшему едва:

«Внимай мне, царь, и повторяй за мною

Великие и страшные слова!»

 

Святым он, грешный, вышел из купели.

И под руки, с трудом держа его,

Пресвитеры торжественно надели

Крещальные одежды на него.

 

И умер царь, исполненный надежды.

С улыбкой, что понятна без труда:

Ведь белые крещальные одежды

На нем так и остались навсегда!

 

2008 г.

 

 

Монах Варнава (Санин)

 

СВЕТ МИРУ

(Баллада)

 

На троне важно и беспечно

Сидел блистательный Нерон.

Ему казалось, будет вечно

И всюду прославляться он.

 

Перед Нероном лицемерно

Сенаторы наперебой

Кричали, как он непомерно

Талантлив и хорош собой.

 

«Довольно! — с деланным смущеньем

Нерон на свиту поглядел. —

Пора заняться развлеченьем

И отдохнуть от важных дел!

 

Что там у нас сегодня в планах?»

И тут префект без лишних слов

Сказал: «В саду на христианах

Готово все для факелов!

 

Плащи из шкур, медвежье сало…

Весь Рим, клянусь, придет сюда

Взглянуть на то, что не бывало

Еще нигде и никогда!»

 

«Ты только обещаешь муки! —

Нерон поднес ладонь к губам

И уточнил, зевнув от скуки: —

И сколько же их будет там?»

 

Смеялись все: «Два-три десятка,

Если и вовсе не один!..»

Префект склонился для порядка:

«Нет — тысяча, мой господин!»

 

«О! Это будет интересно, —

Сказал Нерон, нарушив тишь. —

А то все как-то скучно, пресно!

Так — тысяча их, говоришь?»

 

Префект кивнул и, удостоясь

Кивка в награду за труды,

Повел всех развлекаться, то есть —

На казнь, в роскошные сады.

 

Прикрытый копьями от люда

Из Рима и далеких стран,

Нерон в лорнет из изумруда

Смотрел на странных христиан.

 

Здесь были старики и дети,

Мужчины, женщины, — с чего

Вдруг отказались люди эти

Чтить жертвой — гения его?

 

Убавилось от них бы, что ли?

Другие вон, не веря, чтут,

Включая тех, кто, словно роли

Свои сыграв, стоит с ним тут!

 

Нерон взглянул, не выбирая,

На ближнего к нему льстеца

И перевел лорнет, взирая

На тех, кто ожидал конца…

 

Вдоль нескончаемой аллеи,

От жажды мучась у пруда,

Как настоящие злодеи,

Они стояли в два ряда.

 

Столбы — и перед каждым колья

Под подбородком, чтобы он

Не опустил лица, и болью

Налюбоваться мог Нерон.

 

Как только мрак ночной сгустился

И начал литься через край,

Префект Нерону поклонился

И дал команду: «Поджигай!»

 

Довольный, как всегда, собою

Нерон — чтоб видел весь народ,

Приветливо махнул рукою

Толпе, подавшейся вперед…

 

Не в силах усидеть на месте,

Он, без вина как будто пьян,

Смотрел со зрителями вместе

На непокорных христиан.

 

Но, право, что это случилось?

Вместо того, чтобы вокруг

Все страшным криком огласилось,

Они запели гимны вдруг!

 

Справляясь, чудом, с дикой болью,

Их голоса в один слились…

Им даже не мешали колья —

Они и так смотрели ввысь!

 

Горели головы и руки,

Трещали, лопаясь, уста,

И все же, несмотря на муки,

Упрямцы славили Христа!

 

И не понять было Нерону,

Скрывала от него печать:

Как жизни — вопреки закону —

Так можно было смерть встречать?!

 

Они ж, ликуя и страдая,

Так пели Богу своему,

Что он, за ними наблюдая,

Уже завидовал Ему…

 

Скорей бы все кончалось, что ли!

Нерон, давно уже не пьян,

Смотрел, скривившись, как от боли,

На непонятных христиан…

 

А те, мучителей прощая,

Неслись в блаженные места,

Собою ярко освещая

Мир, чтоб увидел он Христа!

2008 г.

 

 

Монах Варнава (Санин)

 

СВЯТОЕ ПЛЕМЯ

(Баллада)

 

Не для Зевса гекатомбы*

Не Гермесу фимиам, —

Сами жертвой в катакомбы

Христиане шли, как в храм!

 

На стене — согретый свечкой,

Милость и любовь в очах —

Со спасенною овечкой

Пастырь Добрый на плечах.

 

3-й век. Волна гонений,

Даже до полночных стран,

Из неслыханных мучений

Катится на христиан!

 

Раб, купец, матрона, ритор

Здесь не знали власть и лесть.

Все равны, и всем пресвитер

Сообщал Благую Весть.

 

Он воскресное зачало

В будни выбрал неспроста.

И оно, как гимн, звучало

Воскресению Христа!

 

«Все, — сказал он, — Божье семя

Вам посеяно в сердца.

А теперь настало время

Для тернового венца!»

 

Видя, что не верят люди,

Он сказал: «Один из нас

Уподобился Иуде

Для себя в недобрый час!»

 

Услыхав об этом, ритор

Побледнел и задрожал,

Но тем временем пресвитер,

Чуть волнуясь, продолжал:

«Чтобы свет Христовой веры

Погасить, как злой недуг,

Римские легионеры

Оцепили все вокруг!

 

Там, за горестным порогом

Ждут нас муки, а потом

Встреча сладостным итогом —

Со Спасителем Христом!

 

Но до этого, с любовью

И со страхом, как всегда,

Телом Господа и Кровью

Причастимся навсегда!»

 

Все сказав, умолк пресвитер.

И тогда по одному

Все (остался только ритор)

Стали подходить к нему.

 

Скорой смертью не смущались.

Люди, с радостью в глазах,

Причащались и прощались

До свиданья в Небесах!

 

Вот и все, святое племя…

Только вдруг спросил купец:

«Неужели будет время

Нашей веры, наконец?»

 

«Да! — добавил голос дамы,

Знатной, из далеких мест, —

И повсюду будут храмы,

На которых будет крест?»

 

Это выслушав, пресвитер

Улыбнулся на вопрос,

Так что подивился ритор,

И с надеждой произнес:

 

«Времена эти настанут! —

Но… — помедлил он, — тогда

Многие ли только станут

Без помех ходить туда?..

А теперь, — сказал он, — братья,

Мы из-под земли пойдем

Прямо в Божии объятья

И в родной небесный дом!»

 

Сотник, грубый и суровый:

Руки — жесть, а сердце — лед,

Приказал: «Людей — в оковы!»

И скомандовал: «Вперед!»

 

Были выходы и входы

Перекрыты насовсем.

Но дало благие всходы

Семя Божье, видно, всем…

 

«Стойте! — крикнул: — Подождите! —

Остававшийся один

Ритор, — И меня ведите…

Я теперь — христианин!»

 

Хмурые легионеры

Пленных в город повели,

Чтобы там за крепость веры

Их пытали, били, жгли…

 

И за пастырем старалась

Паства не отстать не зря:

Даже в небе загоралась —

Небывалая заря!

*

Особенно щедрые жертвоприношения,

состоящие из быков, во времена античности.

 

2008 г.

 

Монах Варнава (Санин)

 

ВЫСШАЯ МЕРА

(Баллада)

 

Он без Христа никак не мог.

Во всем и всем ему был Бог.

И тут за жизнь по вере

Его вдруг — к высшей мере!

 

Правда, судья сказал потом:

Он должен искупить трудом…

Но что — было не ясно,

А уточнять — опасно!

 

И шел по множеству дорог

Кому во всем и всем был Бог:

Голодный, полуголый,

Махал киркой тяжелой…

 

Он был смиренный, как никто.

Его же били: а за что

Опять не говорили,

И только били, били…

 

Один-единственный предлог

Для истязателей был: Бог!

И много подтверждений

Для горестных суждений.

 

Он поменял немало мест,

И всюду первым делом крест

Срывали, что из щепок

Бывал и так не крепок…

 

И он понять никак не мог:

За что так ненавистен Бог

Всем тем, кто рушил храмы

И полнил ими ямы?

 

«Не осуждай врагов своих! —

Сказал сосед. — Ведь через них

То — Господи, помилуй! —

Творится вражьей силой!»

 

И он тогда просил, как мог,

Чтобы помиловал их Бог,

И вновь махал киркою

Слабеющей рукою.

 

А после шел он на расстрел.

И, хоть пожить еще хотел,

В последнюю дорогу

Во всем предался Богу!

 

И не оставил его Бог,

И умереть ему помог.

Спасаясь из неволи,

Он не услышал боли.

 

Освобожденная душа

Рванулась к Господу, спеша,

Где Бог в Свои объятья

Принял ее с распятья!

 

И тот, кто без Христа не мог,

Вдруг понял, что дарует Бог

Ему — за жизнь по вере:

Блаженство в высшей мере!

 

2008 г.

 

 

Монах Варнава (Санин)

 

СВЯТОЙ ПРИКАЗ

(Баллада)

 

Стрельба велась прямой наводкой

По дому, где засел солдат.

Он вытер пот со лба пилоткой,

Взял снова в руки автомат.

 

Он был один в горевшем доме,

И санитар себе, и друг…

Вокруг — враги. И тут в проеме

Увидел женщину он вдруг.

 

На палку-посох опираясь,

В платке и юбке до земли,

Стояла, словно не касаясь

Она осколков и пыли.

 

Солдат опешил, как от чуда.

А та, кивнув на потолок,

Сказала: «Уходи отсюда

В другую комнату, сынок!»

 

Он понял: возражать напрасно,

Такая прозвучала власть,

Что без вопросов было ясно:

Промедлить миг — значит, пропасть!

 

Он сделал, как она сказала —

Еще не осознав того,

Что эта женщина спасала

От верной гибели его!

 

Дорогу в пять шагов длиною

Солдат в два шага одолел,

И тут же за его спиною

Рвануло так, что дом взлетел.

 

Из глаз исчезло поле боя.

Потом был плен и лагеря…

Где не давала мысль покоя:

Что выжил он в том доме зря!

 

Прошли года. Стал ветераном

Солдат почетным, и теперь

Настало время новым ранам

От нескончаемых потерь.

 

Сто верст прощальных он отмерил,

И, хоть не верил в Бога сам,

Зашел раз в храм и не поверил

Однажды собственным глазам.

 

Стоял, застыв, он в Божьем доме,

Не понимая ничего:

Та женщина, как в том проеме

Опять смотрела на него.

 

На палку-посох опираясь,

Платок и юбка до земли…

Она стояла, улыбаясь,

Вблизи и будто бы вдали!

 

Солдат неверными шагами

К иконе, щурясь, подошел,

Но надпись древними слогами,

Как ни старался, не прочел.

 

«Кто это?.. — к старице согбенной

Он обратился. — Чей портрет?!»

«Икона Ксении Блаженной!» —

Ему послышалось в ответ.

 

Солдат опешил, как от чуда,

И вдруг услышал, как тогда:

«Не уходи, сынок, отсюда

Теперь надолго никуда!»

 

Вновь было возражать напрасно.

Такая прозвучала власть,

Что без вопросов стало ясно:

Ослушаться — значит, пропасть!

 

Шел ветеран-солдат из храма.

И, хоть нелегок груз годов,

Он вновь, как в молодости прямо,

Без промедленья был готов

 

Все сделать, как она сказала.

Не осознав еще того,

Что в этот раз она спасала

От вечной гибели его!

 

2008 г.

 

 

Монах Варнава (Санин)

 

ЧУДЕСНАЯ ДАТА*

(Баллада)

 

 

 

Тюрьма — не место для рыданий…

Устав, однажды бывший вор

Без писем с воли и свиданий,

Сам себе вынес приговор.

Был за окошком двор завьюжен.

И думалось с тоской ему:

Зачем мне жить, когда не нужен

Я в этом мире ни-ко-му?

 

Жена и дети позабыли…

Родителей давно уж нет…

Друзья? Они, конечно, были,

Но миновало столько лет!..

 

От неуменья до сноровки

Всего лишь несколько минут.

Он сплел подобие веревки

И ждал, когда лишь все уснут…

 

Вокруг затихли разговоры.

Как только провалились в сон

Мошенники, убийцы, воры, —

За дело сразу взялся он.

 

Натер петлю казенным мылом,

Все приготовил, рассчитал,

Не видя, что в углу унылом

Один сокамерник не спал.

 

Огромный, молчаливый малый,

Четыре срока — двадцать лет.

То есть, рецидивист бывалый

И, так сказать, авторитет.

 

Он в эту полночь, как на счастье,

Под дружный храп на всю тюрьму

(Болели ноги на ненастье)

Все видел и сказал ему:

 

«Ну и чего ты так добьешься?»

«Что?!» — оглянулся бывший вор.

«Уйдя, считаешь, не вернешься?

Так это, понимаешь, вздор!»

 

Авторитет — было известно,

Гораздо лучше всех послов,

Не говорящих бесполезно,

Знал цену высказанных слов.

 

Его считали, правда, странным

Уже лет пять из-за того,

Что словно домом вдруг желанным

Тюремный храм стал для него.

 

Он сел, набросив одеяло —

Руками крепко ноги сжал,

И так, что вору зябко стало,

Невозмутимо продолжал:

 

«Наложишь на себя ты руки —

И кончишь с горькою судьбой?

Нет, брат, ты только эти муки

Навечно заберешь с собой!

 

Ты думаешь, мне легче, что ли,

Иль я б давно уже не мог

Избавиться от этой боли?

Но — жизнь нам вечную дал Бог!»

 

Авторитет в тюремном храме

Служил алтарником не зря.

Он краткими, как в телеграмме,

Словами сеял, говоря:

 

«Так что напрасно не старайся!»

«А как мне с горем быть своим?»

«Сходи на исповедь, покайся!»

«А дальше?» — «Дальше — поглядим!»

 

Он лег и молча отвернулся:

Мол, все — закончен разговор!

И тут, как будто бы очнулся

От наважденья бывший вор.

 

Что было дальше? В воскресенье

Он, удивляясь себе сам,

Зашел, преодолев смущенье,

В тюремный православный храм.

 

Иконы, свечи и лампады,

На аналое — Спаса лик,

Молящихся такие взгляды,

В которых боль, мольба и крик…

 

Авторитет, прошедший мимо,

Прихрамывая как всегда,

Сказал и тут невозмутимо:

«Иди на исповедь — туда!»

 

Вор как-то робко подчинился

И, сам не зная почему,

Стал говорить, в чем не открылся

И адвокату своему!

 

Как между небылью и былью,

Был этот час иль миг всего,

И, наконец, епитрахилью

Покрылась голова его…

 

С тех пор прошли две-три недели,

Забрав последнюю метель.

На воле птицы загалдели,

И с крыш закапала капель.

 

Как и положено весною,

Светлее стало все вокруг,

Жизнь проходила стороною,

То есть как прежде, только вдруг…

 

С многозначительной ухмылкой

Позвав его, сказал сосед:

«Тебе там два письма… с посылкой,

Наверно, с чем-то на обед!..»

 

«Мне?!» — «Ну не мне же! Вот, тетеря!»

Все это было, словно сон.

И вот уже, себе не веря,

Все получив, и правда, он

 

Читал запоем весть из дому

От сыновей и от жены,

И надо же еще такому:

От друга из чужой страны!

 

Перечитав до букв листочки,

Он на конверты посмотрел,

И здесь все изучил до точки,

Взглянул наверх и обомлел…

 

Он сразу не поверил даже —

Но дата отправленья там

Везде была одна и та же:

Тот день, когда пришел он в храм!

 

Сокамерники поздравляли,

Передавали свой привет,

Все, что в посылке, разбирали,

А он ни слова им в ответ.

 

Потом зашлись от содроганий

И плечи, да на много дней…

Тюрьма — не место для рыданий…

Но исключенья есть и в ней!

*

Написано на основе подлинного случая.

 

2008 г.

 

Монах Варнава (Санин)

 

РУССКАЯ СВЕЧА

(маленькая поэма)

 

1

Хан Джанибек был, как степная ночь,

В тоске и злобе необыкновенной:

Жена любимая ослепла, и помочь

Ей не могли врачи со всей вселенной!

 

«Взгляни же на меня, о, Тайдула!» —

Просил ее, присаживаясь рядом,

Могущественный хан, но та была

Чужа лицом и неподвижна взглядом.

 

Бессильным перед этим был, кто мог

То, что никто другой нигде не может.

И вдруг он ясно вспомнил: русский Бог!

Вот, кто его жене прозреть поможет!

 

Да-да! Ведь спас Он русских от орды

И даже залечил им злые раны,

После которых, от такой беды

В прах превратились бы другие страны!

 

2

И приказал писцу, горя глазами —

Хан Джанибек: «Пусть главный русский поп,

Который всем известен чудесами,

Приедет, исцелить царицу чтоб!»

 

Записывал писец, дрожа от страха,

Слова, что долетали свысока:

«Не вылечит — всем русским будет плаха,

А вылечит — мир добрый на века!»

 

Лег золотой песок на эти строки,

Затем была подвешена печать.

И, наконец, даны такие сроки —

Быстрее ветра до Москвы домчать!

 

Скакал гонец с письмом от Джанибека,

Нещадно загоняя лошадей.

Что лошадей — порой и человека

В пути меняли на живых людей!

 

3

Вот и Москва, окрепшая немало

За годы, что прошли в ней без войны.

Гонец ворвался в терем и устало

Вручил письмо правителю страны.

 

Князь всей Руси (так звать было Россию!),

Не медля, скорохода своего

Послал к митрополиту Алексию

Сказать, что в нетерпенье ждет его!

 

Первосвятитель — всей Руси сиянье! —

Был, к счастью, недалеко под Москвой.

Приехав, молча, он прочел посланье

И покачал смиренно головой.

 

«Князь, это дело выше моей меры!»* —

Он молвил, но, узрев в письме беду

Для русского народа и для веры,

Пообещал отправиться в орду…

 

4

Нельзя тянуть с подобными вещами!

Назавтра, прямо с раннего утра,

Был совершен молебен пред мощами

Святителя Московского Петра.

 

Стояли все коленопреклоненно,

И их мольба была так горяча,

А помощь от святого несомненна,

Что вдруг сама собой зажглась свеча!

 

Митрополита просветлели очи.

Взяв ту свечу с собою в трудный путь,

Он ехал без задержек дни и ночи,

Себе не позволяя отдохнуть.

 

Он ехал так, и не подозревая,

Что — видно так она его ждала! —

Все это видела уже едва живая

Во сне, да не едином, Тайдула!

 

5

В Орде митрополит был встречен лаской,

Хотя сопровождавшие его,

Святителю печалились с опаской,

Что, мол, теперь им можно ждать всего…

 

Войдя в покои, где была царица,

Зажег свечу он, и святой водой

Больную окропивши, стал молиться

Молитвой — долгой, пламенной, святой…

Хан Джанибек, устав от ожиданья,

Был этим удивлен, как никогда:

Ни снадобий, ни зелий, ни гаданья —

Только свеча и чистая вода!

 

Уже мрачнели слуг скуластых лица,

Беду пророча русскому врачу,

Как вдруг вскричала радостно царица:

«Свеча! Я вижу русскую свечу!!!»

 

6

При этом, глядя на митрополита,

Она была закрыть не в силах век.

«О, дорогая, говори открыто,

Все, что ты видишь!» — молвил Джанибек.

 

«Я вижу стол, ковер, очаг и крышу,

Открытый полог и за ним родимый стан, —

Перечисляла Тайдула. — И вижу

Я, наконец, тебя, о, мой любимый хан!..»

 

Хан Джанибек, залившийся слезами,

Снял перстень и, полюбовавшись им,

Отдал митрополиту со словами:

«Велик твой Бог, и мы его почтим!»

 

Во всей Орде настало ликованье.

Хан Джанибек был щедр, как никогда:

Теперь могли перевести дыханье

Святая Церковь, люди, города…

 

***

А сам виновник радостей в то время,

От громкой славы поспешив уйти,

Исполнил долга тягостное бремя

И снова без задержек был в пути.

 

Он ехал так, и не подозревая —

Была его молитва горяча, —

Что по земле проносится живая,

Святая русская свеча!  2008 г.

*

Подлинные слова святителя Алексия,

Митрополита Московского и всея Руси.

2008 г.

 

Anuncios